Gatto melato (a_sch) wrote,
Gatto melato
a_sch

Бабье лето инженера Фонарева

В пятницу он поехал с корзиной. Уже в метро она произвела сильное впечатление. В вагоне электрички он сразу поставил корзину наверх; пассажиры, конечно, обращали на нее внимание, некоторые привставали с мест - поглядеть, чья, хотели знать владельца в лицо.
На этот раз в Семеновке вышло куда больше народу, чем в среду, причем кое-кто на платформе задержался, замешкался, и когда Фонарев, подышав, закурив и осмотревшись, пошел по шпалам, группа человек в пятнадцать увязалась за ним. Он решил пройти сегодня подальше, те тоже не сворачивали в лес; он прибавил ходу, и они прибавили. Услыхав за спиной задыхающийся теткин шепот «Вась, долго еще пехать-то?» - и Васин басок-зуботычину: «Иди да помалкивай», Фонарев пожалел, что в лесу не строят уборных: заскочить бы, а потом пойти назад к платформе, пусть понимают как хотят. У пикетного столбика он спустился с насыпи, перепрыгнул канаву, быстро зашагал по лесу и вскоре оторвался от преследователей.
Часа за четыре, неотступно сопровождаемый образом Виктории Михайловны, он набрал полную корзину, в основном колпаков, порядком отупев от их обилия и однообразия. Прикидывал, какие покупные продукты можно заменить колпаками, раз в неделю можно устраивать грибной день, а на праздники… «Вы уже пробовали наши колпаки? Нет?! Ну-ка, Ирочка, передай нам вон то ведро!» Особенно будут рады новые родственники — черниговские, потом на родине рассказывать будут, в какой дом попала их дочка — с колпаками.
Корзина была тяжеленная, он едва ее волочил, часто меняя руки и отдыхая — только в эти краткие передышки и нежился солнышком, легкие наспех смаковали сладостный, сухой и прелый воздух. Уезжать не хотелось, но полная корзина звала вперед: к поезду, чесноку, укропу, хрену, листьям смородины.

Нужно ли их отмачивать, и сколько времени мочить, не помнила даже сама Виктория Михайловна. Фонарев предложил кому-нибудь позвонить, проконсультироваться, но теща посчитала это унизительным и наказала, чтобы он ни в коем случае не звонил. Сами. Она взяла гриб, откусила кусок шляпки, довольно долго гоняла пробу во рту, потом проглотила и затихла, прислушиваясь к поведению колпака и своего организма. Несколько минут она была неподвижна, потом ожила и сказала: «Можно не мочить, горечи нет, вподе даже сладкие».
—Давайте все-таки замочим. До утра, на всякий случай. — Тот факт, что гриб не свалил старой закалки Викторию Михайловну, еще не означал, что выживут все.
Теща почему-то согласилась. Наполнили бельевой бачок, ведро, два таза, две большие кастрюли, а колпаков все еще оставалась треть корзины. Тогда загрузили кастрюли поменьше, трехлитровые банки, даже святая святых — суповницу из остатков трофейного сервиза, покойный Иван Афанасьевич привез из Германии.
Не слыхали, как пришла Ира.
—Ира… — Фонарев поцеловал жену, застывшую у кухонного порога, — ну, не сердись… Это колпаки. Ведь нынче даже варенья не варили. Мы с Викторией Михайловной все сделаем. Зато зимой… Придут друзья…
—Какие друзья?
—Ну, не знаю, Мишка с Ольгой.
—А…

Перед сном он пошел взглянуть, как колпаки отмокают. Дверь в ванную была приоткрыта, он не смотрел туда, но видел роскошные русые волосы, голые ноги с длинными икрами, молодое загорелое тело двигалось, потягивалось, скользило под тонкой рубашкой. Невестка была поглощена собой, зеркалом, благодарной своей кожей, в которую втирала крем. У Фонарева перехватило дыхание, он испугался и юркнул в кухню. Его сын и эта женщина были вместе уже полгода, и все это время по многу раз в день Фонарев отправлялся к ним, пытаясь понять отчуждение сына, его поспешную женитьбу, уход с последнего курса института, холодность невестки, их заговор; вспоминал Ирину обиду — ее просто оповестили о регистрации, он тогда был в командировке, ничего не знал. Ира позвонила в Казань, рассказала, он позвал к телефону Андрея, но тот уже убежал. Даже не пришло в голову подумать, удобно ли, выносимо ли будет, когда в тесной квартире появится еще один человек, собраться всем вместе и обсудить хотя бы это; все как должное, и все будто назло. Отчего этот бунт, жестокость, насмешки? Даже с приятелями Андрей всегда разговаривал мягко, бережно и вот именно отца назначил своим недругом. Фонарев искал свою вину и не понимал, чем он так провинился, но сейчас, сидя в темноте, среди тазов, кастрюль, банок и баночек с колпаками, он ощутил что-то совсем иное: там, в маленькой комнате, где под потолком висят на леске кордовые модели самолетов, которые вместе с Андрюхой собирали, клеили, два человека знают любовь, счастье, восторг… И стараясь не помешать, быть неслышным и ничего не услышать самому, он проскочил мимо их двери, только капля какой-то бархатистой музыки просочилась в его слух.

Засолили чан и ведро. Остатки зажарили и три дня ели, насытились даже молодые, больше грибов не хотелось. Ира была раздражена, скорее всего грибами, их вонью, связанными с ними шумом и суетой.

Фонарев отремонтировал тещину лампу, отвез вещи в химчистку, сдал и получил из прачечной белье, съездил на кладбище и на выставку Инрыбпром.
По-прежнему была теплынь, воздух легкий, стоячий, незаметный. Эту осень он чувствовал как-то особенно близко, раньше такого не было: будто только теперь и ожила осенняя душа — непостижимая, но вдруг понятная. Возникал тот далекий, просвеченный солнцем бор, сказочная глушь. Лишь на пятый день маеты —все брался за журнальный роман, понравившийся Ире, пытался убедить себя, что его тоже волнуют описываемые проблемы, отвлекаемый тещиным громкоголосьем: Виктория Михайловна вела большую общественную работу в жилконторе, непрерывно звонила по телефону и отвечала на звонки — его осенило: можно ведь поехать туда просто, не за грибами, можно не спозаранку, можно ведь даже никому ничего не говорить.

В Семеновку он прибыл около двенадцати, налегке и не в сапогах, а в сандалиях. Отсутствие утилитарной цели отменило необходимость спешить, стремиться побыстрее в лес. Не сразу удалось осилить такую простоту, словно и прогулка нуждалась в логическом обосновании, отчете.
Он пошел по тропке, потом наверх, мимо пожарного водоема, где сорок с лишним лет назад поймал карася. Память, столько позабывшая, почему-то сохранила это в целости, вплоть до повисшей на леске коряги, обоюдного испуга — он тогда испугался не меньше, чем карась, той жутковатой необходимости схватить, присвоить, вынуть крючок из кровоточащего рыбьего рта; он помнил тот бьющийся в ладони скользкий живой холодок, который, оказывается, и был победой, окрестные мальчишки уже бежали с удочкой к счастливому месту.
Он разыскал улицу — узкую, заросшую, зеленый дом в глубине сада, крыльцо, покатый столик и скамейка под акацией. Отец и мать словно не умирали, и — как просто — оказывается, лишь от его памяти, ее милости зависела вроде бы такая мистическая, немыслимая вещь, как бессмертие. И даже дверь в дом была открыта… В саду упало яблоко, сильно ткнувшись в землю.
Улица кончилась, за широким лугом начинался лес — туда ходили с отцом, а дальше, километра три-четыре, был карьер, куда ездили на велосипедах купаться. Фонарев решил прогуляться до карьера и, чтобы не травить понапрасну душу, приказал себе в лес не сворачивать. Пока что, если не считать отца с матерью, он не встретил ни души; и здесь людей не было: грибники сюда не ходили, и вдоль узкой песчаной дорожки росли громадные карнавальные мухоморы, он едва удержался от соблазна сбить пару красавцев. И вдруг под сосенкой он увидел боровик. Увидав его, остановившись, будто гриб на мгновение раньше окликнул: «Стой!» — Фонарев забыл обо всем за свете, тем более, что в двух взглядах правее стоял еще один… нет, два! «Господи»… Это смахивало на обморок, сознание инженера не было приспособлено к таким удачам. Придя немного в себя, Фонарев закурил — чуть сбить волну, достал из кармана полиэтиленовый мешок, все же прихваченный на всякий случай, и сразу за ногой, под самым каблуком, заметил четвертый. «Батюшки…» Сознание чуда приживалось медленно. Он брал дары осторожно, полуверя, лишь увидав еще, еще и еще, поддался азарту, да такому, который и не с чем было сравнить, разве что с блаженными азартами детства. Из всех предков по мужской линии, чью кровь он унаследовал и свирепо в себе хранил, вдруг выскочил на свет самый древний, далекий и дикий, и он-то в фонаревском обличье и охотился сейчас в лесу: прыгал, делал перебежки, падал на колени, резко оглядывался, что-то восклицал, бормотал, приговаривал, срывал с себя рубашку, которая вскоре тоже была полна добычи. Сунув четыре гриба в карманы, он побежал в Семеновку, к тому дому, открыл калитку, вошел, и тотчас на крыльце появился жирноватый мужчина лет тридцати со спичкой в зубах.
—Добрый день, — Фонарев запыхался, поздоровался в два приема.
На подмогу вышли хозяйка с мокрыми руками и хныкающий мальчик лет пяти с перевязанным ухом. Женщина посмотрела на Фонарева, на мужа, снова на Фонарева. Теперь шестью глазами они пытались постичь человека в сандалиях и пиджаке, надетом на майку, и благодаря сосновым иглам во всклокоченных волосах похожего на ежа. В левой руке у ежа была рубашка с грибами, правой он прижимал к груди тяжелый мешок, у которого оборвались ручки. Мальчик совсем захныкал, прижался больным ухом к матери.
—Когда-то мы снимали в этом доме дачу, комнату и вот ту веранду. Хозяйку звали Мария Васильевна. У нее были корова, поросенок и куры. Я тогда был совсем маленький.
—Ну и что с того? — сказал мужчина, прикусив спичку.
Тут Фонарев очнулся. Он прибежал спросить до завтра ведро или корзину, лучше то и другое, почему-то не сомневаясь, что ему дадут под честное слово. Теперь же затея показалась ему полным бредом, он сам не мог понять, как такая чушь взбрела ему в голову. Он попрощался, прикрыл за собой калитку и побрел к поезду, стараясь поскорее забыть происшествие.

И не припомнить, когда он шел домой с таким чувством. Хотел сыграть на звонке польку, но передумал — слишком легкомысленно, явно. Прямым пальцем он позвонил длинно, с нажимом, как подобает настоящему хозяину, после долгого отсутствия вернувшемуся из дальних странствий, знающему, с каким нетерпением его ждут, и потому оттягивающему счастливый миг. Хотелось, чтобы все были дома.
Открыла теща.
—Ну-ка, Виктория Михайловна, принимайте… — Фраза была заготовлена, но вырвалась немного раньше: он начал первые слова, когда дверь еще не вполне открылась.
Фонарев и Виктория Михайловна, подхватившая мешок, не успели войти в кухню, как появились Ира и Андрей. Разложили на столе газету. Фонарев неторопливо доставал боровики и укладывал, один за одним.
—И где это ты? —жена улыбнулась. Оказывается, те ямочки на щеках еще были.
—Есть одно место, —Фонарев положил на стол последний, сорок седьмой, — в районе Симакино.
Сработало безотказно. Услыхав про Симакино, Виктория Михайловна пошла к себе и вернулась с «маленькой».
—Ира, корми мужа!
—Нас со Светой в лес не возьмешь? — сказал Андрей.
—А что? Давайте, завтра же выходной, — Фонарев не сдерживал радость. Он поглядел на сына, сын на него; оба удивились, что так давно не смотрели друг другу в глаза.

Чудный вечер был. Андрей попросил не трогать грибы до прихода Светы, пусть полюбуется. Сам вызвался раздобыть проволоку. Увидев грибы, потрогав, подержав каждый в руках, перемолвившись с ними, словно это цветы, куклы или дети, невестка изъявила желание чистить или «что там с ними нужно делать», и вместе с Ирой они скоблили, резали, готовили длч сушки. «Ирина Ивановна, смотрите, у меня опять чистенький, как масло! Виктория Михайловна, а этот будем резать или целиком? Давайте целиком…» — слышал Фонарев, и на душе был праздник от домашнего мира и лада, которые увенчали этот необыкновенный день. Он бродил по квартире, присаживался, вставал, курил, осторожно, чтобы не нарушить ненароком идиллию, заглядывал в кухню, где сын уже нанизывал куски на проволочные шампуры, которые теща закладывала в духовку. В квартире пахло грибами, по вкусу пряный запах не уступал любимому: сжигаемых сухих листьев.
Когда улеглись, Фонареву захотелось обнять Иру, быть молодым, жадным, неугомонным. Он не сразу решился, будто собирался сделать что-то неуместное, глупое, лишнее, нарушить — вот дожили — нажитое с годами право оставить друг друга в покое. Осторожно протянул руку, жена сразу отозвалась — ждала?

В половине шестого он постучал в маленькую комнату. Поставил чайник, снова постучал. Окатился холодной водой и опять постучал, посильнее.
—Чего? — Андрей пришлепал к двери.
—Встаете?
—А?
—В лес едете?
—А… Не, пап, поспим… — зашлепал обратно.

В этот день и дни последующие он доезжал до Семеновки и с корзиной из виноградной лозы через деревню — только не по Земляничной улице, а по параллельной Луговой — шел на заветное место. Боровиков было много, не «косой коси», а как раз столько, чтобы не наскучить человеку, длить его радость — теперь уже спокойную, без плясок и воплей. Скоро привык к этой милости, уже не сомневался, что так все и должно быть, раньше или позже что-то такое обязательно должно было случиться, и когда приходилось вдруг искать минут пятнадцать-двадцать, не паниковал, не злился: был уверен, что осечка временная.
В эти дни он пребывал в полной гармонии — как с миром в целом, так и с отдельными его частями. Не было претензий к будущему, не было наивной мысли сожалеть о чем-то прошлом, несбывшемся, и потому он сполна наслаждался лесной благодатью, звуками, тишиной, теплом и дождями. И стало казаться, дело вовсе не в корзине, которая наполнялась, тяжелела, и опустей вдруг лес, это чувство не исчезнет, никогда его не покинет. Впервые Фонарев не стеснялся своей беззаботности, как будто сделал все, что ему полагалось, а уж как сделал — не ему судить, и кроме тех, свадебных и прибалтийских, не было долгов, и не было просьб и пожеланий, и почудилось: приди неожиданно смерть, он шагнет в непостижимость так же беззвучно, спокойно, как шел сейчас по мху и вереску.
Знакомым маршрутом он на ремне волок корзину к поезду, не подозревая, что тянет вес ему в общем непосильный, — мобилизовались какие-то скрытые, доселе не проявлявшиеся резервы. Однажды, когда электричка уже скользила мимо платформы, он неудачно оступился, чуть не упал, грибы рассыпались, часть отвалившихся шляпок даже скатилась вниз. Пришлось собирать и ехать на следующей, через час пятьдесят.
Увидев его корзину, люди замирали, улыбались, пугались, останавливались, некоторые старухи крестились, дети отставали от мам; люди сразу что-то вспоминали, строили планы, вздыхали. Кое-кто отваживался с Фонаревым заговорить, и все глядели — на него, на грибы, пытаясь связать эти два явления без помощи чудесных объяснений.
Обрабатывали с Викторией Михайловной, один вечер помогала Ира.
Доставив четвертую партию — сто двенадцать штук, опустив за порогом корзину, чувствуя, что уже не в силах донести ее до кухни, он догадался, понял: что-то произошло. Даже сквозь грибной дух, видимо уже навсегда пропитавший жилище, он почуял: был скандал. Лицо тещи, пришедшей на кухню за валокордином, ношпой и термосом, подтвердило: Ира и Света. В их тяжбы Виктория Михайловна не вмешивалась, просто, запасшись лекарствами, термосом и сухарями, запиралась в своей комнате и оттуда не выходила, как правило, и на следующий вечер тоже. У Андрея играла музыка — негромко, утешительно. Ира вязала, подключив энергию обиды к спицам, и, казалось, кусок носка и был тем, что она недоговорила, недокричала невестке.
Жена не подняла головы, Фонарев знал: лучше не трогать, ничего хорошего не услышишь. Все же постоял в дверях и пошел обратно — переодеваться, мыться, выуживать лосиных блох, ужинать и разбираться с грибами. Чем он мог бы помочь, что сказать? Одна хочет жить отдельно, и другая хотела бы жить отдельно, и эти перебранки нужны, чтобы показать, кто сильнее этого хочет и у кого меньше терпения ждать.
Он провозился до глубокой ночи. Приходил Андрей — ставил чайник, относил Свете еду, сказал «Привет». Ира заглянула уже в халате, ей очень хотелось договорить — подвернулся Фонарев.
—Я тебя прошу, хватит, ну хватит нам грибов! — в голосе мамино железо, уже чистое, без примесей.
Виктория Михайловна было другого мнения. Утром, складывая готовый ценный продукт в синюю наволочку и нацепляя ее на безмен, теща успокоила:
—Иру, что ли, не знаешь… Вчера сказала, сегодня забыла. Езжай. Год хоть и не грибной, но в таких местах, как Симакино… Да и деньков-то тебе осталось…
Вечером, подъезжая уже к городу, он принял решение домой грибы не везти: может кончиться истерикой, Ира под горячую руку возьмет да и выкинет все, впридачу и наволочку, и колпаки, — он представил, как легко и бесшумно проскальзывают они в унитаз. Мишка с Ольгой были в Юрмале, а то отвез бы им.
Он притащился в зал ожидания, сел, аккуратно поставил корзину между ног, прикрыл газетой. Была половина девятого, скоротать предстояло часа три. Рядом освободилось место; он переставил корзину на скамью, подложил свою вязаную с помпоном шапочку, примерился щекой — нормально, взглянул, не примялись ли грибы, снова прилег, немного поерзал, уснул.
Проснулся в начале двенадцатого, приладил поудобнее ремень и не торопясь, чтобы подрастянуть час езды, поволок корзину в метро.
Его расчет оправдался. У Иры и Виктории Михайловны было тихо, только у Андрея горел ночник. Он решил нигде не зажигать свет, осторожно снял обувь, в носках прошел на кухню, плотно прикрыл дверь, вставив бумажный пыж, включил духовку, расстелил на полу газету, придвинув ее поближе к короткому красноватому свету домашнего очага, расставил корзину и миски, приготовил шампуры, сел по-турецки и принялся за грибы.
Tags: бабье лето инженера фонарева, карусель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments